Поделиться Поделиться

МОГУЩЕСТВЕННЫЙ, КАК ДРАКОН, СИЛЬНЫЙ, КАК ЛЕВ

Чинте — мифическое существо, удивительное, как сам Во­сток. Как правило, он стережет вход в пагоды. В Бирме всеобщей известностью пользуются четыре самых величественных чинте. Два десятиметровых каменных стража установлены у пагоды Шведагон в Рангуне. Два других — у Мингунской пагоды, стоящей напротив Мандалая, на противоположном берегу Ира­вади.

Мингунским чинте почти двести лет. Высота их достигает тридцати метров. На создание каждого ушло восемьсот тысяч кирпичей.

Именно эти чинте символизируют героя старинных бирман­ских сказаний Кетайзу — повелителя всех диких зверей.

Чинте иногда называют крылатым львом. В самых древних легендах упоминаются фантастические существа — полульвы-полусобаки. Чинте действительно напоминает сидящего пса, но, разумеется, в более величественной позе.

Львиный поднятый кверху хвост покрыт орнаментом. Гривы нет и в помине. Стесанная пасть открыта, видны четыре устра­шающих клыка, красный язык. Круглые глаза вытаращены. На голове нечто вроде петушиного гребня. Над задними ногами крылья, как у грифона. На груди цветочек. А внушительное туловище одето в роговую чешую. Поистине сказочное создание.

Чинте стоят у пагод как верные хранители, как материали­зованные символы защиты. Однако при всем их свирепом виде они совсем не внушают страха. Напротив, они весьма добродуш­ны. Эти фантастические создания — излюбленный сюжет для мастеров — резчиков по дереву, ювелиров.

«САПОК» — РАБ, СЫН РАБА

Почти у всех пагод вы увидите убогих нищих, просящих подаяние, обездоленных, отверженных людей.

Такими же изгоями были некогда «нечистые» — рабы при пагодах. Даже нищий не взял бы у них милостыню. Ни один мо­нах не принял бы от них дара. «Рабам» при пагодах было за­прещено вступать в монастырь или приносить пожертвования храмам.

Рабы при пагодах жили особняком. На них лежала печать проклятия. И никто, даже сам король, не в силах был изменить их судьбу, дать другую работу. Они не могли откупиться. Никто не мог вернуть даже их детей и внуков в общество остальных лю­дей, потому что они стали принадлежностью пагод и были осуж­дены жить, как прокаженные, лишь в обществе себе подобных. Если бы кто-то осмелился вступить в брак с таким отверженным, то его детей ожидала бы та же участь. Бытовало даже специаль­ное слово «сапок» — раб, сын раба.

Столь суровое осуждение этих людей удивительно: буддизму чуждо понятие каст. Вероятно, здесь сказалось учение о карме, о перерождениях, когда судьба человека в текущей жизни зави­сит от его кармы — баланса добрых и злых поступков в прошлой жизни.

Если кто-нибудь родился королем, богатым человеком, зна­чит, он заслужил такую судьбу благочестивыми поступками в прежней жизни. Если же родился нищим или рабом при пагоде — никто в том не виноват. Пеняй на себя. Значит, заслужил такую участь неблаговидными делами в прежнем земном бытии. Надо сказать, что в Бирме никогда не было классического рабства, как, скажем, в Древнем Риме. Рабами, а точнее, зави­симыми — «чван» — становились несостоятельные должники или военнопленные. «Чван» были двух категорий: те, кто находились в услужении у частных лиц, и те, кто принадлежали храмам,— пагодные рабы.

Все рабы имели надежду на выкуп, кроме пагодных.

Полагают, что пагодные «чван» появились в XI веке, при царе Анируде. У них был даже свой король, которому разрешалось носить драгоценности, расшитую золотом обувь и иметь золо­тистый зонтик. Но все эти королевские атрибуты не прибавляли ему уважения в глазах общества. Люди относились с презрением к избранному из рабов.

История Бирмы знает случай, когда пагодный раб был дей­ствительно настоящих королевских кровей. Это был царь монского государства Татхоун, покоренного бирманским королем Анирудой. Звали его Мануга. Царь был захвачен в плен вместе со всем своим двором и препровожден в Паган.

Поначалу ему оказывались почести, с ним обращались как с важной персоной. Но затем Анируда, опасаясь, что Мануга попытается вернуть себе утраченный престол, решил «обезвре­дить» его.

Хроники повествуют об этом так: «Однажды в присутствии всех придворных король приказал накормить Манугу с блюда, предназначенного для пагоды. Мануга подчинился, и сразу по­тускнел ореол славы над его головой».

По существовавшим законам человек, отведавший «храмовую» еду, пожизненно становился рабом при пагоде.

— Во времена расцвета Пагана,— объясняли мне в Институте буддизма,— короли и вельможи отдавали своих ближних в раб­ство при пагодах. Их окропляли святой водой, чтобы «спасти от греха». А иногда и сами высокопоставленные особы становились рабами.

— Почему? — недоумевала я.— Разве не лучше построить пагоду, быть счастливым и уважаемым человеком?

— Легко даровать имущество или деньги.— Мой собеседник снисходительно улыбнулся.— Но очень трудно отказаться от мирской жизни, расстаться с привычками. Стать рабом при па­годе было наиболее трудновыполнимым и потому наиболее благо­родным обетом.

Рабам разрешалось на время уйти из пагоды. Но этим правом они практически не пользовались, потому что каждый встреч­ный, завидев их издали, спешил свернуть с дороги. Только в сво­ей среде они чувствовали себя равными.

А ведь когда-то, уверяет легенда, еще при жизни Будды, король отрядил в один из монастырей нескольких верующих, обя­зав их делать всю хозяйственную работу, чтобы монахи могли посвятить себя исключительно размышлениям. И эта работа счи­талась не хуже других, напротив, выполнявшие ее освобожда­лись от налогов.

Но прошло время, и в пагоды для черных работ стали «ссы­лать» в чем-то провинившихся людей. Возник своеобразный тип рабства — средство отмщения врагам. Имена рабов высекались на камнях и навеки хранились при храмах.

Большинство несчастных безропотно несли свой крест. Но были и такие, которые бунтовали, соскабливали свои имена с камней и бежали. Но далеко уйти им не удавалось. Беглецов ловили и вновь возвращали к ненавистной работе.

А находили их, как ни странно, все в той же пагоде, откуда они бежали.

Существовало поверье, что, если пагодный раб за неделю не съест хотя бы кусочка от «храмовой» еды, он заболеет проказой и силы оставят его. Вот почему беглецы тайком возвращались, чтобы отведать заветной пищи. Монахи это отлично знали. Тут-то и ловили провинившихся. А как их узнавали? Очень просто. Никто, кроме раба, не осмелился бы вкусить еды из пагоды.

Рабы при пагодах постепенно исчезали. Лишь в Нагане они продолжали существовать до тех пор, пока правительство Не Вина в шестидесятых годах не предписало им оставить пагоды и вернуться к мирской жизни. Власти гарантировали им жилье и работу.

НА СКАЛЕ, НАД ПРОПАСТЬЮ

Однажды ранним утром меня разбудил шум в саду. Зафырчало оранжевое трехколесное такси, залаяла собака. В такси сел старый господин, вслед за ним поставили корзины с провизией, и экипаж укатил. Не успела я позавтракать, как на пороге по­явилась Ли Ли.

— Как поживаете? Давно вас не видно... Но с первого взгляда было ясно, что пришла она не затем, чтобы задать вежливый вопрос. И тут же выяснилось.

— Знаете, папа уехал к Тьяктхийоу. Он уже был там. Дав­но, еще с родителями. А теперь решил съездить самостоятельно. Из Рангуна туда отправилась целая группа.

— Да? Наверное, он с удовольствием поехал туда? — дели­катно поинтересовалась я, не имея ни малейшего представления, о чем идет речь.

Через три дня Ли Ли пришла опять.

— Вчера папочка вернулся. Приходите, я вам кое-что по­кажу.

К реликвиям семьи, которые я уже изучила,— свадебным фо­тографиям, дипломам об окончании колледжа — прибавилась еще одна — фотография старого господина, стоявшего у пагоды на скале, над крутым обрывом.

— Это в память о поездке папочки к Тьяктхийоу. Необычное место расположения пагоды заинтересовало меня.

После я узнала, что маленькая Тьяктхийоу в горах, над пропастью, или, как ее еще называют, «Пагода старого отшельника», является для бирманцев своеобразной Меккой. Ее надо посетить каждому хотя бы раз в жизни. Это принесет удачу паломнику. А попросту говоря, он обязан это сделать.

Путь к пагоде нелегок. Дорога вьется по краю обрыва, и подъем занимает не один час. К тому же в этом районе небезо­пасно: не исключены вылазки мятежников.

От горы скалу отделяет глубокая расселина. Где она кончает­ся, толком никто не знает. На самом краю скалы лежит гранит­ная глыба, напоминающая своей формой огромный шар. Кажет­ся, достаточно сильного порыва ветра — и она скатится в про­пасть. На самом верху этого «качающегося камня» и стоит па­года. Легенда рассказывает о ее происхождении так.

Когда-то в этих местах обитали карены. Как известно, каж­дая пагода имеет свой праздник. У Тьяктхийоу он приходился на весну. В это время в окрестностях пагоды становилось осо­бенно оживленно. Люди приходили издалека поклониться ей. Они мешали местным жителям, вытаптывали их поля.

Долго терпели карены, потом пришли к выводу: «Пока стоит пагода, покоя не будет». И решили они свалить пагоду вниз вместе со скалой. Но в то время, когда они привязывали к скале веревки, раздался громовой голос: «Остановитесь!» Веревки со­скользнули со скалы вниз. Пагода осталась на месте, а несча­стные люди упали в пропасть и превратились в обезьян. И по сей день множество обезьян обитает в этих местах. А еще, уверяет легенда, на горе живут могущественные духи-наты, которых не следует сердить. Если кто-то усомнится в их существовании, они возмутятся и отомстят без промедления. Неожиданно может подняться буря, и вихрь будет свирепство­вать до тех пор, пока дерзкий неверующий не покается и не по­просит у них прощения. Только тогда духи успокоятся. Иногда с таким неверующим Фомой может приключиться обморок или приступ тошноты.

— Тебе трудно поверить, но это правда,— просвещала меня моя бирманская подруга Мэгги.— Я была на Тьяктхийоу совсем маленькой, но подробно помню, что случилось тогда с нами.

Мы поднимались в гору всей семьей с группой знакомых. Взрослые завели разговор о духах на горе. Рассказывали разные истории, а мы, дети, прислушивались к ним, затаившись, как мыши.

Лишь папа посмеялся над всеми этими рассказами. «Все вы­думки! Не верю!» — сказал он, сделал еще несколько шагов и остановился. Ему вдруг стало плохо. Так плохо, как никогда не было. Закружилась голова, началась рвота. Два дня его нель­зя было трогать с места. Только на третий день мы двинулись в об­ратный путь. И по мере того как пагода на скале удалялась, отцу становилось лучше. А когда она совсем скрылась из виду, папа стал совершенно здоров.

— Но, Мэгги,— пыталась я возразить,— ведь ты сама гово­ришь, что это было нелегкое путешествие. И твой отец, может быть, устал, был измотан жарой и подъемом. Или съел что-нибудь испортившееся на жаре. Ты так не думаешь?

Нет, Мэгги так не думала.

— Нет. Подъем для всех был одинаково труден. И ели все одно и то же,— остановила она меня.— Ты не родилась здесь, а потому не веришь в натов. Думай как хочешь!

Я лишь пожала плечами.

← Предыдущая страница | Следующая страница →