Поделиться Поделиться

И ДЕНЬ ПЕРЕШЕЛ В НОЧЬ НЕОЖИДАННО

Первая прогулка по Рангуну окончена. Теперь побыстрее освободить горящие ноги от надетых по незнанию туфель (стало ясно, что здесь можно носить только сандалии или босоножки), принять душ — и отдыхать.

Но не тут-то было. Из душа вылилась тоненькая струйка ки­пятка (хотя я открыла холодный кран), заклокотала, захлебну­лась — и конец. Что делать без воды? Спросить? Но кого и где? Мы еще не знакомы с соседями. После минутного колебания беру ведро и иду вниз, к ограде, к водоему.

В Рангуне не хватает воды: городской водопровод недостаточ­но мощен, чтобы удовлетворить потребности населения. Вода подается по графику, в каждый район в «свои» часы. Хозяйки знают: течет вода — скорее стирать, наполнить все емкости, что­бы хватило запасов до следующего дня. Такой жесткий режим приучает бережно расходовать воду.

Правда, есть дома, для которых проблемы воды не существует. Они снабжены собственными резервуарами, запасов которых хва­тает надолго. Больше всего страдают от нехватки воды жители окраин, те, что живут в бедных хижинах. Здесь нет водопроводов, нет колонок, а только водоемы с ржавой, стоячей водой.

Не так давно в Рангуне начала работать новая водопроводная сеть, положение немного улучшилось. Но столица так быстро растет, что и новая сеть не в силах обеспечить население, увели­чившееся за последние тридцать лет в шесть раз.

Итак, беру ведро и направляюсь вниз. На минуту забываю обо всем, завороженная красотой: водоем «потонул» в цветущем кустарнике. Над водой склонило ветви дерево, ствол которого обпили бледно-сиреневые орхидеи. Не поддельные, не тепличные, я самые натуральные, с великолепными, как крылья бабочки,цистами.

Между тем совсем стемнело. Пробираюсь к воде сквозь кустар­ник и останавливаюсь, заслыша за собой подозрительный шелест. Очарование цветами тут же исчезает, уступив место страху:ведь встреча с ядовитыми змеями в траве, в зелени рангунских садов не такая уж редкость. Но все обходится благополучно, и, зачерпнув воды, я возвращаюсь домой.

Первый вечер в тропиках. Высокое звездное небо. В стран­ном оцепенении стоят пальмы, словно боясь шелохнуться и стрях­нуть с себя лунное серебро.

За окном в саду непривычные звуки. Басовито мычат лягуш­ки. Я не оговорилась: в Бирме есть лягушки, которые не ква­кают, а мычат трубными голосами, как добрые коровы, раздувая при этом брюшко до невероятных размеров. Хрипло откашливает­ся, пробуя голос, ящерица таукте. Где-то скулят по-шакальи собаки, видимо не поделив добычу. В траве так громко верещат цикады, что, кажется, звенит сам воздух. В свете лампы на ве­ранде вьются мириады мошек.

Устала... Но необычность обстановки, шум включенных конди­ционеров, обилие впечатлений не дают уснуть. К тому же над головой раздалось настойчивое зудение — комары! Напуган­ные внезапно зажженным светом, они рассаживаются по стенам. Но надолго ли? Снова гашу свет — и снова жужжание, опять включаю...

Погасить—зажечь, погасить — зажечь... «Сколько же раз за ночь это придется повторить?»

А утром нас разбудили петухи. Они горланят здесь так же, как у нас, но не похожи на наших — длинноногие, жилистые, поджарые.

ТРАДИЦИИ И МОДА

Госпожа Мода, странствуя по свету, обходит порой некоторые страны. И Бирму в их числе.

С незапамятных времен бирманцы носят традиционную одеж­ду: мужчины — длинную юбку-лоунджи и куртку, а женщины — лоунджи и блузку-эйнджи. Все меняется в мире — лоунджи ос­таются. На улице, дома, в учреждении, на дипломатическом при­еме бирманцы неизменно появляются в своих длинных юбках.

«Если двое делают одно и то же, то все равно не одинаково»,— говорят в Бирме. Это относится и к лоунджи. Раскрой их предель­но прост: берется кусок материи длиной сто восемьдесят санти­метров и сшиваются края. Юбка готова.

Мужчины, надевая такую широкую юбку, стягивают «излиш­ки» узлом на животе. Мужские лоунджи имеют сдержанную гам­му цветов, чаще всего это неброская клетчатая ткань.

Женщины выбирают ткань яркую, в цветах. Женские лоунд­жи, их еще называют тхамейнами, более кокетливы. Они искус­но собираются в складки и зашпиливаются на правом боку. При этом ткань, ниспадая, мягко облегает фигуру.

Я так и не научилась носить тхамейн. Как ни старалась пра­вильно закрепить юбку, она тут же распускалась и неизбежно оказывалась на полу.

Обычные, будничные лоунджи шьют из ткани, вырабатывае­мой из низкосортного хлопка. Растет такой хлопчатник в Чинской национальной области.

Самые нарядные и дорогие лоунджи — шелковые. Их носят по большим праздникам.

Шелка в Бирме всегда не хватало, и его импортировали. Воз­можно, здесь сыграла какую-то роль религия, ведь в процессе получения шелка коконы тутового шелкопряда должны быть умерщвлены. А какой буддист отважился бы взять на себя такой грех? Вероятно, поэтому шелководство не получило в Бирме ши­рокого распространения. Оно встречается лишь кое-где на севе­ре, в горах, где живут народы, поклоняющиеся духам.

Изменчивость моды — понятие, в Бирме не известное. Проб­лемы типа «мини, миди или макси?» никогда не волновали здеш­них модниц. Лоунджи и эйнджи — всегда, на все случаи жизни. Ничто не меняется в этой одежде, покрой ее застыл в веках, разве что время от времени варьируется гамма цветов и длина рукава блузы.

В традиционной одежде стройные, грациозные бирманки хо­дят в гости и на базар, в кино и в пагоду. Носят ее в праздники - и в будни. Носят почтальоны и учительницы, стюардессы и меди­цинские сестры, богатые и неимущие.

Кисейные блузы с длинным узким рукавом удлинены спереди у пояса и застегиваются на желтые кнопки. Велико же было мое удивление, когда я узнала, что чаще всего это цвет... настоящего золота. Трудно поверить: женщина, которая на базаре придирчи­во осматривает кусок мяса, прежде чем купить его, застеги­вает эйнджи на кнопки из чистого золота! К слову сказать, бир­манцы вообще одеваются тщательно, со вкусом, предпочитая на­туральные ткани и подлинные драгоценности. Не любят бижу­терии, подделок.

Мужчины носят куртки без воротника, с небольшой стойкой и застежкой спереди. На официальных и торжественных церемо­ниях непременным дополнением к мужскому праздничному туа­лету является головной убор «гаунбаун». Это посаженная на кар­кас белая или розовая шелковая накрахмаленная косынка, ко­торую завязывают так, чтобы ее концы свисали над правым ухом. Украшение головы у женщин — прическа. Короткие стрижки на улицах Рангуна встречаются редко. Девушки собирают воло­сы в пучок высоко над теменем, оставляя сзади длинный «хвост». На лбу кокетливая челка. Замужние женщины носят прически скромнее — узел на затылке. Чем пышнее прическа, тем краси­вее. В косу матери часто вплетаются волосы сыновей, ушедших па временное послушничество в монастырь.

Все — и молодые и старые — любят украсить прическу жи­вым цветком.

Как мы уже успели заметить, туфли у бирманцев не в чести. Здесь ходят в открытых сандалиях. Они могут быть кожаными, бархатными, с затейливыми украшениями, но чаще всего это самые заурядные резиновые сандалии — два ремешка сверху и подошва. Такие сандалии носят на босу ногу в дождь, в сушь, в деревнях и городах, на улицах и дома.

Впрочем, стоп! Дома обувь не носят. Перед входом даже в самую бедную хижину ее полагается снять. Этим оказывается уважение хозяевам.

В гостях, на свадьбах часто можно увидеть маленьких девочек с накрашенными губами и густо нарумяненными щечками. Почему-то принято румянить детей, в то время как женщины редко увлекаются косметикой, разве что в столице. А губная помада вообще не в почете.

Бирманки, как все азиатские женщины, дорожат светлой ко­жей. Из коры дерева танака готовят специальный порошок, который предохраняет кожу от загара. Его разводят водой и полученной кашицей мажут лицо и руки. С пятнами такой пудры бирманки совершенно спокойно ходят по улицам города.

Хрупкие и нежные женщины жуют бетель точно так же, как и мужчины, правда, в городах гораздо реже, чем в деревнях.

Говорят, что бетель освежает и тонизирует. Не знаю, я так и не рискнула попробовать эту жвачку. Красная слюна, потемнев­шая эмаль зубов у любителей бетеля отпугнули меня.

А бирманские сигары-черуты величиной с добрый кукурузный початок! Женщина с такой сигарой в зубах не такая уж редкость, особенно в деревнях.

Да, совсем забыла про зонтик. Еще в начале века очарова­тельные японки и бирманки фотографировались с прелестными, разрисованными вручную зонтиками. Теперь такие зонтики поку­пают в лавках как сувениры. Из повседневного быта их вытеснили зонты фабричного производства. Мужчины предпочитают чер­ные зонты, несмотря на то что от длительного их использования они рыжеют, исхлестанные дождями и прожженные солнцем. Женщины любят яркие изящные зонтики, особенно японские. Сегодня зонт — обыденная вещь, необходимая принадлеж­ность. А было время, когда зонт слыл символом знатности и богат­ства и мог многое рассказать о своем владельце. Белый зонт был привилегией королей, золотистые принадлежали членам королев­ских семей, розовые и зеленые — высокопоставленным особам. В Мандалайском этнографическом музее нам показывали зонт величиной с садовую беседку. Его с трудом несли над головой вельможи трое слуг.

Кроме королей под белыми зонтами могли укрываться лишь статуи Будды. И сегодня можно увидеть в пагодах маленькие белые зонтики на высоком стержне, прикрывающие от солнца ладони статуи божества. Зонтики приносят в дар Будде вместе с цветами, фруктами, рисом.

НЕМНОГО О БИРМАНСКОЙ КУХНЕ

Рис — «хлеб» бирманцев, традиционная ежедневная еда.

Он достаточно дешев и доступен. Однако в рисе мало протеина, витаминов и минеральных веществ. От каждодневного питания одним рисом стройность фигуры нередко переходит в худобу.

Там, где рис, там и «карри» — соус, сдобренный острыми приправами. Иногда в него добавляют крохотные кусочки мяса, рыбы или курицы. Однако на крестьянском столе чаще всего к рису подают овощное карри.

Остроту карри придает перец «чиле». На рынках он выглядит очень невинно — маленькие сморщенные зеленые стручки. Но остерегайтесь: стоит слегка лизнуть надломленный стручок — и не только язык, но и щеки, нос и подбородок долго будут го­реть, как от ожога.

Другая любимая приправа к рису — соус «нгапи». Это терпко пахнущая паста из вяленой и соленой рыбешки, сушеных кра­бов, креветок и разной морской «мелочи». Если по улице проеха­ла тележка с вожделенным нгапи, вы сразу это почувствуете по запаху.

В жаркой Бирме питаются совсем не так, как в северных широтах. Едят бирманцы обычно два раза в день: утром и часов в пять дня. Утром легкий, почти символический завтрак — рис с приправой. В обед — приправа с рисом. Запивают чаем или холодной водой. Рабочий съедает миску риса утром, затем в обед и на ужин. Рис готовят без соли и масла, сухим, рассыпчатым — зернышко к зернышку. В ресторанах, что бы вы ни заказали, вам обязательно подадут миску горячего ароматного риса.

В недалеком прошлом бирманцы совсем не ели хлеба. Теперь в городах выпекают и продают белый хлеб.

Горожане пользуются фаянсовой посудой, столовыми прибо­рами или китайскими фарфоровыми палочками для риса, хотя многие считают, что вкуснее рис брать руками. Один наш зна­комый пошутил: «Есть рис и обнимать любимую женщину нужно руками».

Крестьяне в селах все едят руками. Кладут на банановый лист порцию риса, сдабривают соусом. Впрочем, такаяеда тоже имеет свой этикет. Четырьмя пальцами правой руки берут щепоточку риса и обмакивают ее в соус. Делать это надо очень осторожно, чтобы не испачкать всей руки, не втягивать с шумом воздух и не облизывать пальцы. Кстати, руками едят и поунджи в монастырях.

В бирманской кухне много блюд со специфическим вкусом и неизменно добавляемым «очень»: очень сладко, очень остро, очень пряно.

Из фруктов в обиходе бананы, апельсины, манго, клубника (когда сезон), кокосовые орехи, папайя.

Папайя, или плод дынного дерева, внешне похожа на дыню. Под гладкой желтой кожурой скрывается сочная душистая мякоть. Манго тоже сезонный фрукт. Его созревание предвещает начало дождей. Первые плоды манго появляются на рынке за две недели до начала муссона, когда проходит первый летучий дождик, названный в народе «манговый душ».

Ярко-розовая, отборная клубника в плетеных корзиночках очень аппетитна. Но ягоды следует тщательно мыть, как, впро­чем, и все, что растет на земле и идет в пищу без тепловой обра­ботки, в сыром виде. В Бирме очень распространена амёбная дизентерия, а потому съесть хотя бы одну немытую ягоду — зна­чит подвергнуть себя риску. Вот почему мы свято блюли «кодекс чистоты» на кухне.

Буддисты далеко не вегетарианцы. Религия не запрещает иместь мясо. Бирманцы выкармливают животных на продажу, однако сами их не забивают, поручая это китайцам или пакис­танцам.

В соответствии с учением Будды нельзя убивать что-либо жи­вое ни ради пищи, ни ради охоты, ни ради мщения. Если в окно влетит шмель, его поймают и выпустят, если заползет змея, ее так же бережно отловят и отпустят на все четыре стороны.

Считается, что буддист, убивший животное, ухудшает свою карму и в последующем рождении опустится ниже на иерархиче­ской лестнице бытия. Даже продавать мясо на базаре — если не грех, то уж по крайней мере недостойное занятие. Этим тоже чаще всего занимаются мусульмане — пакистанцы и тамилы.

Монахам также не возбраняется есть мясо, но с одним усло­вием: животное должно быть забито не в их присутствии.

Кур и уток привозят на базар живыми, в клетках. При отсут­ствии холодильников это лучший способ сохранить их све­жими. По желанию покупателя их тут же забивают и потрошат.

В семьях среднего достатка мяса едят мало. И не потому, что так велит традиция, а потому, что мясо — удовольствие дорогое. Рыба намного дешевле.

Рыболовство — традиционный промысел бирманцев. Только как он сочетается с первой заповедью — «не убий»?

С мясником все ясно: он убивает живое существо — значит, он грешник. А как быть с рыбаком? И тут начинается софистика.

Во-первых, уверят вас, рыба — создание с холодной кровью, она не привязчива, ее нельзя приручить... А во-вторых, рыбак ее вовсе не убивает. На суше она появляется живой, и ее личное дело, что она испытывает сильную «аллергию» к свежему воздуху.

Да, рыбак не убивает, но ведь он обрекает выловленную рыбу на гибель. И от этого факта не отмахнешься. А как это повлияет на его будущий приход в мир — кто знает?..

Все же с соблюдением заповедей у рыбаков есть свои труд­ности.

← Предыдущая страница | Следующая страница →