Поделиться Поделиться

ВЕЛИЧЕСТВЕННАЯ, КАК ТРОПИЧЕСКИЕ СУМЕРКИ

Могучая и полноводная Иравади — главная водная транс­портная артерия страны. В народе зовут ее кормилицей, рекой «божественного дара». Иравади спасает от губительного зноя, поит крестьянские поля и кокосовые плантации, дает людям воду для питья, несет на себе корабли и рыбачьи лодки, помогает об­щению народов. Много столиц возникало и рушилось на ее бере­гах.

Есть такая легенда. Поселился некогда в этих местах бог дождя Иравади. Оглянулся он по сторонам, видит: вокруг без­водная, безжизненная, раскаленная пустыня. Тогда по велению бога из хобота его любимого белого слона вытекла могучая река, зазеленели берега, сочная трава покрыла землю, стеной встали густые леса. Возликовали люди и назвали реку по имени бога — Иравади. На санскрите Иравади значит «дающая прохладу».

Беря начало в Гималаях, Иравади течет через всю страну, с севера на юг. До самого Сикайна вода в ней прохладна, такой ее поддерживают тающие на вершинах гор снега.

На своем долгом пуги — более двух тысяч километров — до впадения в Андамансксе море река принимает в себя сотни при­токов, спокойных и бурных, кристально чистых и мутных от ила, теплых и холодных.

Режим Иравади подчинен муссону: в сухой сезон она мелеет, в дожди разливается. С каждым разливом Иравади откладывает слой ила, образуя в дельте плодородные, аллювиальные почвы, не требующие удобрений. Сток реки в районе дельты в августе в семнадцать раз больше, чем в сухом феврале.

По Иравади и сегодня ходят допотопные, времен Марка Твена, колесные пароходы. Пыхтят бедняги, шлепают по воде крутящи­мися лопастями. На палубах вперемежку с курами, гусями, свинь­ями, между мешками с зеленью сидят пассажиры. Кто везет свой товар на столичный рынок, а кто едет повидать родственников, прихватив с собой деревенские дары.

Резвая и чистая у истоков, Иравади пробегает нагорья севера, замедляет течение у Мандалая, становясь широкой и полноводной.

На юге, перед впадением в море, она образует обширную дельту из девяти рукавов. Одному из них — реке Хлайн — Рангун обя­зан выходом к морю.

Столичный порт принимает океанские суда. Однако крупно­тоннажные корабли по Хлайн пройти не могут. Есть там опасное место, которое в народе зовут «обезьяньей точкой», где суда могут сесть на мель.

Мутные, желтоватые воды Хлайн постоянно несут ил, забола­чивая берега. С рекой беспрестанно воюют землечерпалки. Не­мало забот администрации Рангунского порта доставляют и изменения уровня воды в реке во время приливов и отливов в океане.

Своенравная Хлайн нам не понравилась. Я не доверяла ей с самого начала. Рискнув однажды прокатиться по ней на лодке, я потом долго раскаивалась: рангунские «гондольеры» с трудом справились с беспокойными волнами, неотвратимо тащившими лодку вниз, в открытое море.

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОЛОКОЛА

Колокол Махаганда, «Мощный голос»,— один из самых боль­ших в мире. Высота многотонного гиганта — более двух метров.

Некогда англичане, хозяйничавшие в Бирме, задумали вы­везти его в Калькутту. Священный колокол сняли с платформы Шведагона, подтащили к реке, где ждал паром, чтобы перевезти его на готовое к отплытию судно. Но замыслу не суждено было осуществиться. При погрузке колокол перевернул паром и, под­няв огромный столб воды, скрылся в мутных потоках Хлайн. Река надежно спрятала его.

Долго пытались англичане вырвать у Хлайн ее добычу. Но тщетно: при каждой попытке подъема колокол уходил все глуб­же и глубже, зарываясь в податливое илистое дно.

Тогда к губернатору пришла делегация местных крестьян. Она вызвалась поднять колокол со дна реки, но с одним условием: он должен вернуться на прежнее место и навсегда остаться в Бирме. Заранее уверенный в провале дела, губернатор разрешил начать спасательные работы. Если англичане, имея совершенную по тем временам технику, оказались бессильными в единоборстве с рекой, то как могут сладить с ней бирманцы с их примитивны­ми подъемными средствами? Так думали чужеземцы. Но они ошиб­лись. Они забыли об одной «маленькой» детали: бирманцы хорошо знали свою реку, ее своенравный характер.

Терпеливо и настойчиво ныряльщики подкладывали бревна под погрузившуюся в ил махину до тех пор, пока не вытянули ее из вязкой жижи. Затем в ход пошли сотни мини-понтонов, полых бамбуковых стволов, на которых и всплыл колокол во время при­лива на реке. Сложная инженерная задача была блестяще реше­на.

Хлайн вернула бирманцам то, чего не хотела отдать англича­нам. «Мощный голос», шедевр бирманских мастеров-литейщиков, вновь занял свое место на платформе Шведагона. Там он стоит и теперь.

ОДИН КОЛЫШЕК —ОДИН МЕШОК РИСА

Рис в Бирме — не только хлеб насущный, но и главный эк­спортный товар. И сегодня трюмы заходящих в Рангунский порт судов наполняются отборным бирманским рисом.

По мосткам, перекинутым с мола на судно, снует цепочка груз­чиков с туго набитыми джутовыми мешками на плечах. Туда-сюда, туда-сюда.

Течет со складов поток риса, отправляющегося в далекие зем­ли. Текут по смуглым спинам кули струйки пота, смешиваясь с морской солью. Тело зудит, горло пересохло от жажды. За один час работы с мешками человек теряет невероятное количест­во влаги, как в пустыне.

Все очень просто: сначала на складе под тяжестью мешка груз­чик сгибает колени, затем, балансируя всем телом, выравнивает груз на спине, берет деревянный колышек и по муравьиной доро­жке трусцой направляется к молу, оттуда — на судно. А там у трапа стоит контролер — человек, который не обливается потом. Он принимает от грузчика колышки и записывает в реестр: один колышек — один мешок погруженного риса. Контроль неслож­ный.

Сколько насчитают колышков в конце смены, за столько и заплатят грузчику хозяева.

II

«КАМЕШКИ» В МОЗАИКЕ

ТАУКТЕ ПРИНОСЯТ СЧАСТЬЕ

Восток. Сказочный, притягательный, романтичный... Таким он рисуется в нашем воображении. Но очень скоро придуманный таинственный мир отступает перед прозой жизни.

Теперь вернусь к нашему первому дню в Бирме. Мы прибыли вдом, где нам предстояло прожить долгих четыре года.

Квартира дохнула нежилым запахом давно пустующих комнат. Окна закрыты мелкой, как сито, металлической сеткой — защита от комаров. В углу куча сваленных чемоданов, вокруг — пусто. Привычный, милый сердцу домашний очаг остался далеко отсюда, «за семью морями». Наш дом, казалось, еще следил за нами.

Дорога от аэропорта забрала остатки сил. Навалилась уста­лость. Скорее сменить взмокшие одежды, отряхнуть дорожную пыль.

Открыла дверь в ванную, и первое, что увидела,— маленькие ящерки, испуганно разбежавшиеся по стенам. Гекконы! Совсем забыла о них. Глазки словно темные бусинки, гибкие тельца пе­сочного цвета с почти прозрачным брюшком. «Как мы уживемся друг с другом?»

В Бирме такие ящерицы повсюду. Бегают по потолку с той же ловкостью, что и по земле. Что ж, придется привыкать. К тому же ящерицы полезны: там, где они поселились, мало мух и комаров.

Двери ванной, разбухшие после недавно закончившегося се­зона дождей, закрывались с трудом. От удара что-то упало... Ящерка. Мгновение она неподвижно лежала на полу, точно за­стыла, потом цокнула языком и молниеносно юркнула под кро­вать, только хвост мелькнул.

А на чердаке дома живут другие ящерицы — большие, серые, зубастые. Их зовут таукте, оттого что они кричат хрипловатым, срывающимся голоском: «Таукте, таукте».

Маленькие ящерки-мухоловки встречаются повсюду, таукте — реже. Говорят, если под крышей поселилась таукте, в семью при­дут счастье и покой.

В бирманской сказке рассказывается: в доме, где жили лени­вые, нерадивые люди, объявилась таукте. Целыми днями она без устали кричала. Не давала ни поспать лишний час, ни посудачить с соседями. Чтобы не слышать ее крика, хозяева стали уходить спозаранку в поле и без передышки там работали допоздна. Скоро в дом пришел достаток. С тех пор живет примета: кричит в доме таукте — будет удача.

В шкафу пахло нафталином. Тот же запах я уловила во дворе.

Семья, живущая по соседству, очевидно, собиралась в гости: на веревках висели, проветриваясь, праздничные юбки — лоунджи и кружевные женские блузы — эйнджи.

Без нафталина в Бирме не обойтись. Белые пахучие крупинки предохраняют одежду от нашествия кокроушей. Так бирманцы называют крупных рыжих летающих тараканов, напоминающих своими жесткими надкрыльями наших майских жуков. Появле­ние в шкафу хотя бы одного кокроуша грозит бедой: он может изъесть всю одежду.

Выйдя на открытую террасу, я впитывала первые впечатле­ния. Вокруг лежал мир, полный запахов и цветов. Гибкие пальмы раскинули кроны над крышей дома. С ограды свисали изящные плети бугенвиллей с сиреневыми и розовыми соцветиями. На улице не было ни души. Только изредка вдоль забора проходили монахи-поунджи в оранжевых тогах. Значит, где-то рядом мона­стырь.

Стоило мне появиться на террасе, как на ближнюю пальму спикировала ворона, за ней вторая, третья... Огромные черные птицы с мощными клювами выжидательно поглядывали: нет ли чем поживиться? И тут я сделала ошибку — бросила банан. Отча­янно каркая, вороны кинулись вниз, и через секунду их собра­лась целая стая. Птицы дрались, угрожающе хлопали крыльями. Даже когда с добычей было покончено, улетать они не собира­лись, а дерзко уселись на заборе, кося глазом и выжидая новую поживу.

Вороны — естественная санитарная служба Рангуна. Шумят, суетятся базары. А когда завечереет и опустеют тор­говые ряды, на кучи оставленного мусора слетятся вороны и дочиста подберут остатки.

Бирманские вороны совсем не простофили, как в известной басне. Они очень агрессивны, отважно дерутся с собаками из-за добычи и нередко выходят победителями.

Кстати, бездомные собаки — другая «достопримечательность» Рангуна. Неистребимое, неисчислимое, выносливое племя. Без хозяина, без пристанища. Худые, ободранные, грязные рыжие псы с вечно опущенным тощим хвостом и настороженными глазами сотнями бродят по улицам, базарам и шоссе, часто становясь при­чиной и жертвой автомобильных аварий.

ВОДА ДЛЯ БЛИЖНИХ

Мысль пройтись по окрестностям пришла мне в голову, едва день стал клониться к вечеру и спала жара.

Все еще как во сне.

Трусят по дорогам оранжевые трехколесные такси с брезентовым верхом. Мужчины в черных куртках без воротника и широких юбках-простынях, спереди завязанных узлом, степенно шагают по улицам. На ногах у всех резиновые шлепанцы, в какихобычно ходят по пляжу, а иные и вовсе босиком. У многих прохожих рот красен от жвачки — бетеля. Грациозно ступают, едва касаясь земли, студентки и старшеклассницы в белоснежных эйнджи и в длинных, до пят, зеленых лоунджи. В черных волосах — свежий цветок. На смуглых щеках — белые пятна от пудры «танака», предохраняющей кожу от загара и солнечных ожогов.

А вот показалась монахиня в розовой рясе, с наголо обритой головой. Она неторопливо направляется к деревянному навесу, где стоят глиняные пузатые горшки с водой и кружки.

По всей Бирме можно увидеть такие навесы или будочки на колесах — в лесу, у дороги, на горе. Кем выстроены они — не известно. Но в них усталый путник всегда может найти кувшин со свежей водой и отдохнуть подле них в тени. Поставить такой навес — их называют сая — значит сотворить добро, которое зач­тется в следующей жизни.

А на этом углу вовсю идет торговля лимонадом. «Лимонад» готовится при вас. Продавец берет стебель сахарного тростника, зажимает его между вращающимися валиками — по желобку стекает в стаканы мутно-зеленый сок. К нему добавляют кусочки льда — и напиток готов. Полчища назойливых мух вьются возле этих «соковыжималок».

Недалеко от нашего дома примостилась на тротуаре чайная под открытым небом: деревянный стол и пара струганых скамеек.

Бирманцы обожают чай. Чаепитие — настоящий ритуал, пред­полагающий определенный душевный настрой и хорошую погоду. Можно, конечно, наскоро проглотить чашку чая и у себя дома, сидя на корточках за низким столиком на веранде хижины. Но куда лучше отправиться в чайную, где можно встретить соседа, поговорить с ним, обсудить новости.

Натуральный бирманский чай из зеленых листьев немного гор­чит, но зато прекрасно утоляет жажду. Обычно его пьют не в чистом виде, а со сладким сгущенным молоком.

Нередкие гости чайных—женщины. Почти все бирманки мило­видны: фигуры фей, длинные густые волосы цвета воронова крыла и широко поставленные миндалевидные глаза. Кухонной стряп­ней они занимаются неохотно, по крайней мере горожанки. Если можно купить еду, они предпочитают не готовить. К их услугам многочисленные уличные харчевни. Здесь можно поесть, купить еду, положить в принесенную с собой посуду и спокойно унести домой. Никого это не удивит.

Вечером к нашему дому подошли два мальчика в белых одеж­дах. На плечах они несли палку, на которой висели две вмести­тельные миски с рисом. В руках они держали маленькую кружку для денег и гонг.

Мальчики остановились против наших ворот, ударили в гонг и выжидательно посмотрели на нас. Затем один из них выразитель­но погремел кружкой с монетами. И снова минутное ожидание.

Мы знали, что в Рангуне продают рис, разнося по домам. Но нам не нужен был рис, а потому мы удивились их настойчи­вости.

Постояв еще минуту, они взяли свою палку, рис, гонг, круж­ку и, кинув на нас презрительный взгляд, двинулись к соседям. Тотчас из ворот вышла молодая бирманка и насыпала им две гор­сти риса в миски. Вот тебе раз! Досадная ошибка! Оказалось, эти мальчики — не продавцы, а послушники из соседнего мона­стыря. Только потом мы узнали, что поунджи обходят дома лишь по утрам и получают готовую еду, а послушники собирают рис и деньги для монастыря в любое время дня.

← Предыдущая страница | Следующая страница →