Поделиться Поделиться

Эдвард Брайант и Лианна С. Харпер Подземка 4 страница

Из толпы слушателей Ксавье Десмонда в масках примерно треть, может быть, поменьше. Когда он делает паузу для аплодисментов, люди в масках хлопают в ладоши, но всем ясно, что это натужные аплодисменты. Все остальные просто слушают и ждут, и глаза у них еще ужасней, чем их уродства. Среди них затесалась вызывающего вида компания молодежи; у многих на рукавах нашивки с названиями вроде «Демонические принцы», «Чокнутые головорезы», «Оборотни».

Я стою поодаль и гадаю, появится ли Tax, как было обещано, поэтому не вижу, кто это все затеял, но внезапно Десмонд затыкается на полуслове, в разгар нудной декларации о том, что тузы, джокеры и натуралы все суть сосуды Господни, а когда я снова поднимаю глаза, они свистят и швыряют в него соленым арахисом в скорлупе, и он отскакивает от его головы, груди и от его уродливого хобота, а Десмонд просто стоит, разинув рот. Он должен быть голосом этих людей, он же читал об этом в «Дейли ньюс» и в «Джокертаунском крике», и бедный старый придурок никак не может взять в толк, что происходит.

...Дело за полночь, и я выхожу из «Шизиков» отлить в канаву: так безопаснее, чем в мужском туалете, а шанс быть застуканным каким-нибудь патрульным копом в такое время суток столь ничтожен, что об этом и говорить-то смешно. Фонарь, разумеется, не горит, и на миг мне кажется, что я вижу Уилта Чемберлена[89], но потом он подходит ближе, и я замечаю лапы, когти и удлиненную морду, кожу, похожую на старую слоновую кость. Через полчаса мы мирно сидим в кабинке ночного кабака на Брум-стрит, и официантка галлонами таскает ему черный кофе. У нее длинные светлые волосы и стройные ноги, а на груди розовой форменной блузки вышито «Салли», и вообще смотреть на нее приятно – пока не увидишь ее лица. Я обнаруживаю, что утыкаюсь в свою тарелку каждый раз, как только девушка подходит близко, и от этого мне становится тошно, грустно и все на свете бесит. Морда говорит что-то о том, что он никогда не учил алгебру и что четыре колеса мигом выбьют из меня всю дурь, а после того, как я упоминаю об этом, скалит зубы и говорит, что нынче с настоящими забойными колесами напряженка, но он совершенно случайно знает местечко, где их можно достать.

..."Мы сейчас говорим о ранах, о настоящих глубоких кровоточащих ранах из тех, которым нипочем их чертов «Банд-эйд»[90], а ведь это все, чем заткнули хобот Десмонду, – чертовой тучей «Банд-эйда»", – принялся твердить мне карлик после того, как обменялся со мной рукопожатием «Революционного братства наркоманов» или не знаю уж чем. По меркам джокеров ему еще повезло: карлики были и задолго до дикой карты, но он до сих пор пеняет на судьбу.

«Он уже десять лет как держит шляпу в хоботе, но всей радости от этого – натуралы только плюют туда. Все, с этим покончено. Мы больше не клянчим, мы диктуем им, ДСО диктует им, и пусть зарубят это себе на своих хорошеньких носиках – а не то мы поможем».

ДСО – это «Джокеры за справедливое общество», и с СДПК у них столько же общего, сколько у пираньи с какой-нибудь из тех жирных лупоглазых золотых рыбок, что плещутся в декоративных прудах перед приемными дантистов. У ДСО нет ни Таха, ни Джимми Рузвельта[91], ни преподобного Ральфа Абернати[92], которые помогали бы их совету директоров, – у них и совета директоров-то нет, если на то пошло, и они не продают членство заинтересованным гражданам и сочувствующим тузам. Хьюбу было бы чертовски не по себе на митинге ДСО – что с хоботом, что без хобота.

...Даже в четыре утра Вилледж – это вам не Джокертаун. Где-то здесь должен быть тот парень, которого мы собрались искать: наполовину черный и на сто процентов туз, сутенер, у которого, как говорят, лучшие девочки во всем городе, но нам никак его не найти. Кройд твердит, что все улицы изменяются прямо на глазах, как будто они живые и собираются достать его. Машины притормаживают, стоит им увидеть, как Кройд приплясывает на тротуаре на своих паучьих трехсуставчатых ногах, и мгновенно прибавляют газу, стоит ему взглянуть на них и рыкнуть. Мы оказываемся перед магазинчиком, и он тут же забывает о сутенере, которого нам надо найти, и решает, что он умирает от жажды. Он хватает своими клешнями стальные ставни, кряхтит и одним рывком отрывает их целиком от кирпичной стены, а потом ими же и выбивает витрину.

...Где-то на половине ящика мексиканского пива мы слышим вой сирен. Кройд открывает пасть и плюет в дверь, его ядовитый плевок попадает на стекло и начинает разъедать его.

– Они снова сели мне на хвост, – говорит он голосом, полным обреченности, ненависти, наркотической ярости и паранойи. – Все против меня. – Кройд смотрит на меня, и готово: я понимаю, что по уши влип в дерьмо. – Это ты навел их, – говорит он, и я убеждаю его: все не так, он мне нравится, у меня куча друзей-джокеров, и тут на улице начинают мигать красные и синие вспышки.

Кройд вскакивает на ноги, хватает меня за шкирку и вопит:

– Я не джокер, мать твою, я туз, понял, скотина? – и швыряет меня прямо в другую витрину, которая еще не разбита.

...Пока я валяюсь в канаве и истекаю кровью, он совершает собственный выход с шестью бутылками «Дос Эквиса» под мышкой, и копы начинают палить в него, но он только смеется над ними, потом начинает карабкаться вверх. Его когти оставляют в кирпичах глубокие отметины. Когда он оказывается на крыше, то первым делом воет на луну, потом расстегивает портки и поливает нас всех, прежде чем скрыться...

Эдвард Брайант и Лианна С. Харпер Подземка 4 страница - Инвестирование - 1

Стивен Ли Нити

«Strings»

Смерть Андреа Уитмен была целиком и полностью на совести Кукольника. Без него подспудная страсть, которую четырнадцатилетний умственно отсталый парнишка питал к своей юной соседке, никогда не вылилась бы в ослепляющую ярость. Это не Роджер Пеллмен заманил Андреа в рощицу за школой Святого сердца в предместье Цинциннати и там сорвал с насмерть перепуганной девочки одежду. Это не он снова и снова вонзал свою странно затвердевшую плоть в Андреа, пока его не сотрясла мощная, опустошающая разрядка. Это не он взглянул на распростертую на земле девочку с перепачканными темной кровью бедрами и ощутил неодолимое отвращение, которое заставило его схватить с земли большой плоский камень. Это не он превратил белокурую голову Андреа в неузнаваемое месиво из окровавленной плоти и раздробленных костей. Это не он пришел домой голый, с ног до головы покрытый ее засохшей кровью.

Роджер Пеллмен никогда не сделал бы ничего подобного, если бы не Кукольник, притаившийся в неведомых закоулках его бедного поврежденного рассудка, паразитировавший на эмоциях, которые он обнаружил там, манипулировавший мальчиком и разжигавший юношескую лихорадку, снедавшую его тело. Разум Роджера был слабым, податливым и беззащитным; Кукольник надругался над ним ничуть не менее жестоко, чем Роджер – над телом Андреа.

Кукольнику было одиннадцать лет. Он ненавидел Андреа, ненавидел ее со всем жаром избалованного ребенка – за то, что она предала его и посмеялась над ним. Кукольник был мстительной фантазией мальчика, зараженного вирусом дикой карты, мальчика, который по глупости признался ей в том, что она ему нравится. Возможно, сказал он девочке, которая была старше его, когда-нибудь они даже поженятся. При этих словах брови Андреа поползли вверх, и она со смешком убежала прочь. На следующее же утро на него показывала пальцами вся школа, и он с обжигающим стыдом понял, что она рассказала об этом всем своим подружкам.

Роджер Пеллмен грубо сокрушил девственность Андреа, и Кукольник ощутил слабый отголосок его исступления. Когда бедный недоумок с размаху опустил булыжник на заплаканное лицо девочки и услышал влажный хруст кости, Кукольник задохнулся. Он едва удержался на ногах от наслаждения, которое овладело им.

Его ошеломляющий отклик на это первое убийство оказался одновременно пугающим и завораживающим. Еще многие месяцы он не спешил пускать эту силу в ход, опасаясь вновь утратить власть над собой, впасть в то же неистовство. Но, как и все запретное, это стремление снедало его. В последующие пять лет Кукольник по разным причинам выходил на сцену и убивал еще семь раз.

Он думал об этой силе как о некой сущности, полностью обособленной от него. Сокрытая в глубинах его души, она была Кукольником – переплетением нитей, тянущихся от его незримых пальцев, повинуясь которым на их концах дергались самые причудливые куклы.

* * *

ТЕДДИ И ДЖИММИ МУТЯТ ВОДУ

ХАРТМАНН, ДЖЕКСОН, ЮДАЛЛ

ПЫТАЮТСЯ ДОСТИЧЬ КОМПРОМИССА

«Нью-Йорк дейли ньюс», 14 июля 1976 года

ХАРТМАНН В СВОЕЙ ПРЕДВЫБОРНОЙ ПЛАТФОРМЕ ОБЕЩАЕТ БОРОТЬСЯ ЗА ПРАВА ДЖОКЕРОВ

«Нью-Йорк таймс», 14 июля 1976 года

* * *

Сенатор Грег Хартманн вышел из кабины лифта в фойе «Козырных тузов». Следом за ним тянулась его свита: два сотрудника спецслужб, его помощники Джон Верзен и Эми Соренсон и четверо репортеров, имена которых вылетели у него из головы, едва он начал подниматься на лифте. В кабине было тесно. Спецагенты в темных очках недовольно заворчали, когда Грег стал настаивать, что они все отлично поместятся в лифте.

Хирам Уорчестёр уже ждал их. Он представлял собой внушительное зрелище – неохватных размеров мужчина, двигавшийся с неожиданной легкостью и проворством. Он стремительно преодолел фойе и двинулся им навстречу с протянутой рукой и улыбкой, рвущейся с полного бородатого лица. Сквозь огромные окна ресторана лились лучи заходящего солнца, золотили обширную лысину Хирама.

– Сенатор! – радушно воскликнул он. – Рад снова видеть вас.

– И я вас тоже, Хирам. – Грег кивнул головой на свою многочисленную свиту и сокрушенно улыбнулся. – По-моему, вы знакомы с Джоном и Эми. Остальным придется представиться самостоятельно. Они теперь у меня вроде мебели.

Репортеры посмеялись, телохранители позволили себе скупо улыбнуться.

Хирам ухмыльнулся.

– Боюсь, такова расплата за ваше кандидатство, сенатор. Но выглядите вы, как всегда, превосходно. Ваш пиджак безупречен. – Толстяк отступил от Грега на шаг и окинул его одобрительным взглядом. Потом склонился ближе и заговорщицки понизил голос – Пожалуй, вам стоило бы преподать Тахиону несколько уроков относительно того, как следует одеваться. Видели бы вы, во что достойный доктор вырядился сегодня вечером... – Он закатил светло-карие глаза в притворном ужасе и рассмеялся. – Впрочем, я что-то заболтался; ваш столик уже накрыт.

– Насколько я понимаю, мои гости уже здесь.

Уголки губ Хирама поползли вниз.

– Да. С женщиной все в порядке, хотя на мой вкус она чересчур много пьет, но если бы карлик не был вашим гостем, я приказал бы выставить его за дверь. Ладно бы он просто привлекал к себе всеобщее внимание, так он еще и чудовищно груб с обслугой.

– Я позабочусь о том, чтобы он вел себя пристойно, Хирам.

Грег покачал головой, причесал рукой пепельные волосы. Наружность у него была бесцветная и совершенно ничем не примечательная. Хартманн не принадлежал ни к тому типу лощеных и чрезвычайно озабоченных своей внешностью молодых политиков, которые вышли на сцену в начале семидесятых, ни к приземистым и самодовольным представителям старой гвардии. Хирам считал Грега человеком дружелюбным и естественным, искренне пекущимся о благе своих избирателей. Будучи председателем СКИВПТа, Грег демонстрировал сострадание ко всем, кого поразил вирус дикой карты. Под руководством сенатора различные ограничивающие законы, касающиеся жертв вируса, стали соблюдаться не так строго, были отменены или на них благоразумно закрывали глаза. Постановления о контроле способностей экзотов и об особом наборе на воинскую службу юридически все еще действовали, но сенатор Хартманн запретил всем своим подчиненным приводить их в исполнение. Хирам часто поражался той ловкости, с которой Грегу удавалось регулировать столь щекотливую область, как взаимоотношения общества с джокерами. «Друг Джокертауна» – вот каким эпитетом наградила его как-то раз «Тайм» в одной статье (к которой прилагалась фотография Грега, пожимающего руку Рэнделлу, швейцару «Дома Смеха», – вместо руки у Рэнделла была клешня, а в центре ладони торчала гроздь омерзительных слизких глаз). Для Хирама сенатор был тем самым «хорошим человеком», которого так нечасто встретишь среди политиков.

Грег вздохнул, и Хирам увидел, что под сенаторской маской добродушия скрывается многодневная усталость.

– Как дела на съезде, сенатор? – спросил он. – Что там с пунктом о правах джокеров? Примут его?

– Я борюсь за него изо всех сил, – ответил Грег и оглянулся на репортеров; они наблюдали за разговором с неподдельным интересом. – После пленарного голосования будет понятно.

В глазах Хартманна промелькнуло выражение безнадежности, и Хирам понял все, что ему было нужно. Пункт не будет принят, как и все остальное.

– Сенатор, – проговорил он, – когда этот съезд закончится, я очень надеюсь, что вы заглянете ко мне. Я лично приготовлю для вас что-нибудь особенное – чтобы вы знали, что ваша борьба не осталась незамеченной.

Грег легонько похлопал Хирама по плечу.

– Только при одном условии. Чтобы мне дали кабинку в самом дальнем углу. На одного. Только я – и больше никого.

Сенатор хмыкнул. Хирам усмехнулся в ответ:

– Она ваша. А сегодня я рекомендовал бы говядину в красном вине – она просто тает во рту. Соус я приготовил собственноручно. Что же касается десерта, вы непременно должны попробовать белый шоколадный мусс.

Двери лифта у них за спиной открылись. Спецагенты настороженными взглядами проводили двух вышедших оттуда женщин. Грег кивнул им и снова пожал Хираму руку.

– Вам пора заняться остальными гостями, друг мой. Позвоните мне, когда закончится это безумие.

– В Белом доме вам тоже понадобится повар.

Это высказывание заставило Грега от души расхохотаться.

– Я бы посоветовал вам поговорить об этом с Картером или Кеннеди, Хирам. В этой гонке я всего лишь темная лошадка.

– Значит, самый достойный, как всегда, остался в стороне, – парировал Хирам и отошел.

«Козырные тузы» размещались на наблюдательной площадке Эмпайр стейт билдинг. Из широких окон посетителям открывался вид на Манхэттен. Солнце уже коснулось горизонта за городской гаванью, и по обеденному залу рассыпались его золотые отблески. В золотисто-зеленом закатном свете невозможно было не заметить доктора Тахиона, который сидел за своим обычным столиком вместе с какой-то незнакомой женщиной. Грег сразу же понял, что Хирам не просто злословил: на Тахионе был ярко-алый смокинг с изумрудно-зеленым шейным платком из атласа. Плечи и рукава украшали дерзкие узоры из блесток; к счастью, брюки его были милосердно скрыты скатертью, но из-под смокинга выглядывал переливчато-оранжевый пояс. Грег помахал рукой, и Тахион кивнул в ответ.

– Джон, будьте любезны, отведите наших гостей за столик и представьте их друг другу, ладно? Я на минутку. Эми, идемте со мной.

Грег принялся пробираться между столиками.

Длинные, до плеч, волосы Тахиона были того же немыслимого пламенного оттенка, что и пояс. Он провел по спутанным кудрям тонкой рукой и поднялся навстречу Грегу.

– Сенатор Хартманн, – сказал он. – Позвольте представить вам Анжелу Фасетти. Анжела, это сенатор Грег Хартманн и его помощница Эми Соренсон. Именно сенатора следует благодарить за большую часть финансирования моей клиники.

После непродолжительного обмена любезностями Эми извинилась и под каким-то предлогом ускользнула. Грег был приятно удивлен, когда спутница Тахиона без малейшего намека со стороны Эми поднялась и вслед за ней вышла из-за столика. Грег дождался, когда обе женщины удалились на достаточное расстояние, и обратился к Тахиону.

– Я подумал, вам будет интересно узнать, что мы действительно обнаружили в вашей клинике подсадного агента, доктор. Ваши подозрения оправдались.

Тахион нахмурился, глубокие морщины прорезали его лоб.

– КГБ?

– Возможно, – отозвался Грег. – Но пока мы точно знаем, кто он, он относительно безопасен.

– Я хочу, чтобы духу его больше не было в моей клинике, сенатор, – вежливо, но настойчиво заявил Тахион. Он сложил руки домиком, и его странные сиреневые глаза, устремленные на Грега, потемнели от давней боли. – Мне и без того пришлось порядком натерпеться от вашего правительства и той охоты на ведьм, которую оно устроило. Я не хочу больше иметь с ним ничего общего. Только не подумайте, сенатор, что это камень в ваш огород, с вами было очень приятно работать, и вы оказали мне неоценимую помощь, но хотелось бы, чтобы моя клиника и впредь оставалась как можно дальше от политики. Я намерен лишь помогать джокерам, и ничего более.

Грег мог лишь молча кивать. Он подавил побуждение напомнить доктору, что именно та политика, подальше от которой он так хотел держаться, оплачивала если не все, то очень многие счета клиники. Голос его был полон сочувствия.

– И я тоже заинтересован в том же самом, доктор. Но если мы просто уволим шпиона, КГБ через несколько месяцев заменит его новым. У нас работает новый туз, я поговорю с ним.

– Поступайте так, как считаете нужным, сенатор. Я не вмешиваюсь в ваши методы, пока они не затрагивают клинику.

– Я позабочусь о том, чтобы это и впредь оставалось так.

Краем глаза сенатор заметил, что Эми и Анжела возвращаются к столику.

– У вас здесь встреча с Томом Миллером? – поинтересовался Тахион, вздернув бровь. И едва заметно кивнул головой в сторону столика Грега, где Джон все еще представлял друг другу сидящих.

– С карликом? Да. Он...

– Я знаком с ним, сенатор. Полагаю, что на его совести немало смертей и нападений, которые произошли в Джокертауне за последние несколько месяцев. Он жестокий и опасный человек, сенатор.

– Именно поэтому я и хочу упредить его.

– Что ж, удачи, – сухо заметил Тахион.

* * *

ДСО ГРОЗИТ ВСПЫШКОЙ НАСИЛИЯ, ЕСЛИ ПУНКТ

О ПРАВАХ ДЖОКЕРОВ БУДЕТ ОТКЛОНЕН

«Нью-Йорк таймс», 14 июля 1976 года

* * *

Сандра Фэйлин смотрела на приближающегося к столику Грега Хартманна со смешанными чувствами. Она знала, что сегодня вечером ей предстоит это испытание, и, пожалуй, выпила больше, чем следовало. В желудке у нее от виски уже полыхал пожар. Том Миллер – Гимли, как он предпочитал именоваться в ДСО, – заерзал на своем стуле рядом с ней, и она положила дрожащую руку на его, толстую и мускулистую.

– Убери свои поганые клешни, – рявкнул карлик. – Хватит изображать из себя заботливую бабулю, Сандра.

Этот выпад задел ее больше, чем мог бы при других обстоятельствах; она лишь беспомощно смотрела на свою руку, на пергаментную, покрытую старческими пигментными пятнами кожу, кажущуюся слишком просторной для хрупких костей, на набухшие вены и изуродованные артритом суставы. «Он посмотрит на меня и улыбнется чужой, дежурной улыбкой, а я ничего не могу ему сказать». Глаза защипало от слез, и она яростно утерла их тыльной стороной ладони, а потом осушила бокал, стоявший перед ней. «Гленливет»[93]неприятно обжег горло. Сенатор лучезарно улыбнулся им обоим. Его улыбка не производила впечатления профессионального орудия политика – лицо Хартманна было естественным и открытым, вызывающим доверие.

– Прошу прощения, что не подошел к вам сразу же, – сказал он. – Я хотел бы поблагодарить вас обоих за то, что согласились встретиться со мной. Вы – Том Миллер? – спросил Грег, глядя прямо в бородатое лицо карлика и протягивая ему руку.

– Нет, я – Уоррен Битти, а это – Золушка, – ядовито отбрил Миллер. У него был резкий акцент уроженца Среднего Запада. – Покажи ему свою туфельку, Сандра.

Карлик вызывающе уставился на Хартманна, подчеркнуто игнорируя протянутую ему руку.

Практически любой другой человек проглотил бы это оскорбление, подумала Сандра. Спрятал бы руку и сделал вид, что даже и не думал ее протягивать.

– Я видел мистера Битти вчера на вечеринке, которую устраивал «Роллинг стоун», – заметил сенатор. Он улыбнулся, не убирая руки. – Мне даже посчастливилось пожать ему руку.

Хартманн ждал. Внимание всех сидящих было приковано к его руке. В наступившем молчании Миллер пробурчал что-то и в конце концов все-таки сжал пальцы Хартманна. Сандра заметила, как в миг прикосновения улыбка сенатора на секунду померкла, словно карлик причинил ему боль. Он поспешно отпустил руку Миллера, потом самообладание вернулось к нему, в его голосе не было и тени сарказма, лишь подлинная теплота.

– Рад с вами познакомиться.

Сандра понимала, за что она полюбила этого человека. «Нет, его любит Суккуба, именно ее знает Грег. Ты для него просто сморщенная старуха, чья политическая деятельность его интересует. Он никогда не узнает, что ты и Суккуба – одно лицо, и не должен узнать, если ты хочешь удержать его. Он должен видеть лишь иллюзию, которую создает для него Суккуба. Так сказал Миллер, и ты будешь слушаться его, какую бы боль это тебе ни причиняло».

Теперь настал ее черед пожимать руку Грегу. Она почувствовала, как затряслись у нее пальцы, и Грег тоже это заметил: уголки его губ сочувственно дрогнули. Но в его серо-голубых глазах светилось лишь любопытство и интерес, и ни намека на узнавание. Сандра снова помрачнела. «Он гадает, что за горести терзают эту старуху. Что за уродливая тайна скрывается в моей душе, какие ужасы я могла бы открыть ему, знай он меня поближе».

Она потянулась за бокалом.

За едой она мрачнела все больше и больше. Разговор шел по одной и той же схеме. Хартманн задавал тему, а Миллер отвечал ему неоправданной язвительностью и сарказмом, которые сенатор в свою очередь каждый раз умудрялся сгладить. Сандра слушала, как они перебрасывались словами, но не участвовала в пикировке. Все остальные, видимо, чувствовали такую же неловкость, потому что эту партию вели два солирующих актера, а остальные лишь принужденно вставляли свои реплики. Еда, несмотря на неусыпную внимательность Хирама, не имела никакого вкуса. Сандра осушала бокал за бокалом, не сводя глаз с Грега. Когда с муссом было покончено и разговор пошел на серьезные темы, Сандра была уже порядком пьяна. Ей пришлось потрясти головой, чтобы разогнать туман.

–...нужно ваше обещание, что не будет никаких общественных беспорядков, – говорил Хартманн.

– Черта с два, – отрезал Миллер. На миг Сандре показалось, что он вот-вот сплюнет. Землистые, изрытые оспинами щеки под рыжеватой бородой Гимли раздулись, бешеные глаза сузились. Он грохнул по столу кулаком так, что тарелки жалобно задребезжали. Телохранители на своих местах подобрались, все остальные вздрогнули от резкого звука. – Вы, политики, вечно несете одну и ту же чушь! – рявкнул карлик. – ДСО выслушивает это годами. Ведите себя смирно и ходите на задних лапках, как забитые собачонки, и тогда мы, так уж и быть, позволим вам доесть объедки с нашего стола. Настала пора и нам поучаствовать в пиршестве, Хартманн. Джокеры устали довольствоваться подачками.

Голос Хартманна, в отличие от Миллера, был спокойным и умиротворяющим.

– Я совершенно согласен с этим, мистер Миллер, мисс Фэйлин. – Грег кивнул Сандре, а она могла лишь нахмуриться в ответ, чувствуя, как разбежались морщинки вокруг рта. – Именно поэтому я и предложил демократам включить в нашу предвыборную платформу пункт о правах джокеров. Именно поэтому я пытаюсь привлечь на нашу сторону каждый голос до последнего. – Сенатор широко развел руки. В устах любого другого человека эти слова выглядели бы неискренне, фальшиво. Но в голосе Грега, казалось, прозвучали все те долгие, утомительные часы, которые он провел на съезде, и это придавало им правдивость. – Вот почему я прошу вас попытаться убедить вашу организацию воздержаться от выступлений. Демонстрации, в особенности если они приведут к беспорядкам, настроят центристских делегатов против вас. Я прошу вас дать мне шанс, дать вам шанс. Откажитесь от своего марша к «Могиле Джетбоя». У вас нет разрешения; полиция и так на взводе из-за постоянных толп в городе, и, если вы попытаетесь выступить, они не пощадят вас.

– Так остановите их, – заметила Сандра. От выпитого виски язык у нее заплетался, и она тряхнула головой. – Никто не сомневается, что вам это небезразлично. Остановите их.

Хартманн поморщился.

– Не могу. Я уже предостерегал мэра против подобных действий, но он стоит на своем. Если вы выступите, то вызовете конфронтацию. Я не могу поощрять нарушение законов.

– Давай, песик, встань на задние лапки, – протянул Миллер и громко завыл, запрокинув голову. Взгляды всех посетителей тут же устремились в их направлении. Тахион смотрел на них с неприкрытым гневом, а на пороге кухни возник встревоженный Хирам. Один из спецагентов приподнялся, но Грег жестом велел ему сесть.

– Мистер Миллер, прошу вас. Я пытаюсь донести до вас реальное положение вещей. Деньги и помощь не бесконечны, и, если вы будете упорствовать в своем противостоянии с теми, кто их обеспечивает, вы только повредите себе.

– А я пытаюсь донести до вас, что «реальное положение вещей» – это улицы Джокертауна. Снизойдите со своих высот и нюхните нашего дерьма, сенатор. Взгляните на бедняг, которые ходят по улицам и кому не посчастливилось умереть, на тех, кто ковыляет по тротуарам на своих культях, на слепых, на двухголовых и четвероруких. На тех, у кого изо рта постоянно текут слюни, на тех, кто скрывается в темноте, потому что солнце обжигает их, на тех, для кого малейшее прикосновение – адская мука.

Миллер заговорил громче, настойчивей, его низкий голос отдавался эхом. Репортеры быстро-быстро строчили в своих блокнотах.

Сандра чувствовала силу, пульсирующую в его голосе. Как-то раз она наблюдала, как Миллер вышел перед свистящей толпой джокертаунцев, и через пятнадцать минут они внимательно слушали его, кивая головами. Даже Грег, подпав под его власть, весь подался вперед.

– Вот каково «реальное положение вещей», – ровно продолжал Миллер. – А ваш паршивый съезд – просто балаган. И я обещаю вам, сенатор, – он вдруг сорвался на крик, – ДСО выплеснет наш протест на улицы!

– Мистер Миллер... – начал Хартманн.

– Гимли! – завопил Миллер, и его голос вдруг стал скрипучим, утратил свою силу, словно Миллер израсходовал все внутренние резервы. – Меня зовут Гимли, черт побери! – В мгновение ока он вскочил на ноги и оказался на стуле. В другой момент эта поза выглядела бы смехотворной, но никому из них почему-то не захотелось смеяться над ним. – Я – паршивый карлик, а не какой-нибудь из ваших «мистеров»!

Сандра потянула Миллера за руку, он оттолкнул ее.

– Отстань от меня. Пускай видят, как сильно я их ненавижу.

– Ненависть ни к чему не ведет, – настаивал Грег. – Ни один из нас не питает к вам ненависти. Если бы вы знали, сколько часов я провел, сражаясь за права джокеров, какую огромную и кропотливую работу проделали Эми и Джон...

– Но вы никогда не были в нашей шкуре! – взвизгнул Миллер. Изо рта у него полетела слюна, забрызгала лацканы пиджака сенатора. Телохранители были готовы сорваться со своих мест, лишь повелительный жест остановил их.

– Неужели вы не понимаете, что мы ваши союзники, а не противники?

– Только не с таким лицом, как у вас, сенатор. Вы чересчур нормальны, черт вас дери. Хотите почувствовать себя одним из нас? Давайте я покажу вам, каково это – когда все тебя жалеют.

Прежде чем кто-либо из них успел отреагировать, Миллер присел. Его мощные толстые ноги вытолкнули его к сенатору. Пальцы потянулись к лицу Грегга, скрюченные, словно когти. Хартманн отпрянул, вскидывая руки. Сандра беспомощно открыла рот в попытке остановить его.

Но карлик внезапно рухнул на стол, как будто гигантская незримая рука дала ему оплеуху. Стол накренился и раскололся под его весом, фарфор и бокалы со звоном полетели на пол. Миллер пронзительно, жалобно завизжал, как раненый зверек; Хирам с бешеной яростью на красном лице бросился к нему через весь зал, а спецагенты тщетно пытались за руки поднять его с пола.

– Черт, ну и тяжелый же этот маленький стервец, – пробормотал один из них.

– Вон из моего ресторана! – гремел Хирам. Он прорвался между телохранителями и склонился над карликом. Он вздернул маленького человечка с пола с такой легкостью, как будто тот был перышком: Гимли беспомощно задергался в воздухе, он разевал рот, но не мог произнести ни звука, из нескольких небольших царапин на лице сочилась кровь. – И чтобы ноги твоей здесь больше не было! – бушевал толстяк, потрясая пухлым пальцем перед носом ошеломленного карлика. Хирам зашагал к выходу, волоча коротышку за собой, как воздушный шарик, и не переставая отчитывать его. – Ты оскорбляешь моих работников, ты ведешь себя возмутительно, ты осмелился даже угрожать сенатору, который только и делает, что пытается помочь... – Голос Хирама затих: двери фойе за ним захлопнулись.

Хартманн отряхнул с пиджака осколки фарфора и обратился к телохранителям:

– Не трогайте его. Он имеет полное право быть недовольным – вы тоже едва ли были бы всем довольны, если бы жили в Джокертауне.

Сенатор повернулся к Сандре.

– Мисс Фэйлин, прошу вас, если вы имеете какую-то власть над ДСО и Миллером, пожалуйста, удержите его от опрометчивых шагов. Вы только поставите под угрозу собственное дело. Честное слово. – Вид у него был скорее печальный, чем рассерженный. Он взглянул на разгром, устроенный карликом, и снова вздохнул. – Бедный Хирам, – сказал он. – А я ведь дал ему обещание.

От выпитого у Сандры кружилась голова, мысли путались. Она кивнула Грегу и поняла, что все смотрят на нее, ждут от нее каких-то слов. Она тряхнула седой шевелюрой.

← Предыдущая страница | Следующая страница →