Поделиться Поделиться

Система советской политической юстиции и ее документация

Для характеристики особенностей советского времени в среде современных правоведов и историков законодательства получило распространение понятие политической юстиции — той «части юридической системы, которая специально создана или используется для подавления политических противников путем применения правовых и противоправных средств»85. Эта важная и перспективная тема, выходящая на широкий спектр ключевых проблем отечественной истории, остается недостаточно разработанной.

Важно отметить, что система органов советской политической юстиции в основном совпадала со структурой уголовной юстиции. Она была весьма разветвленной и отличалась в разные периоды существования советского государства, в общем и целом включая спецслужбы (центральное место здесь принадлежало КГБ и его предшественникам) и учреждения общей юрисдикции (прокуратура, суды, милиция). Сюда входили организации как с обычным, так и чрезвычайным статусом (особые коллегии судов, военные трибуналы, внесудебные органы в виде Особого совещания при НКВД, «троек», «двоек» 1930-х годов); структуры, занимавшиеся агентурно-оперативной и розыскной деятельностью (выявлением, наблюдением, розыском, задержанием нарушителей закона), а также следствием, судом и исполнением наказаний.

Смешение функций политической и уголовной юстиции накладывало очевидный отпечаток на делопроизводственные особенности материалов ее ведомств, что необходимо учитывать при их источниковедческом изучении. Следует иметь в виду юридически закрепленную сравнительную независимость региональных спецслужб от местных властей и непосредственную подчиненность органов безопасности партийно-политическому руководству СССР. Важно отметить и тот факт, что спецслужбы для осуществления своей деятельности активно сотрудничали с партийными, советскими, государственными учреждениями, с международными коммунистическими организациями, формально не входившими в систему политической юстиции, но оказывавшими ей существенную помощь.

В советский период в центре и на местах существовало несколько параллельных систем сбора и анализа информации, отбиравших и интерпретировавших факты под своим углом зрения, с учетом функциональной специфики ведомства. Так, для исследователя, стремящегося к всесторонней оценке информации источника о данном событии, существенно, например, знать, что регулярные партийные сводки, отчеты прокуратуры или милиции на местном уровне дополняли, а нередко и дублировали материалы, откладывавшиеся в делопроизводстве спецслужб. В связи с этим существует возможность перекрестной проверки данных для решения проблемы достоверности источника.

Характерной чертой является сохраняющийся особый режим секретности вокруг деятельности органов советской политической юстиции. В отличие от сравнительно доступных фондов царской охранки, документы об агентурно-оперативных методах работы ОГПУ—НКВД даже 1920—1930-х годов, не говоря уже о более позднем периоде, до сих пор являются закрытыми.

Наиболее ярко отсутствие четких границ между политическим и уголовным криминалом прослеживается в экстремальных условиях войн, революций, коллективизации и раскулачивания, массовых репрессий и т. д. Многие политзаключенные сидели по уголовным, а не политическим статьям, причем не всегда это было связано с заказом властей. В 1920—1930-е годы факты бесхозяйственности, неумелости и некомпетентности в угоду политическим кампаниям зачастую квалифицировались как саботаж, вредительство, терроризм и др. Не менее красноречив и такой факт: к категории лиц, «подозрительных по шпионажу» в отчетных сводках НКВД традиционно причислялись «уголовный и бандитский элемент», а также «проститутки и притоносодержатели». Среди осужденных как «социально опасный элемент» (СОЭ) в 1930-е годы было немало бродяг, попрошаек, мелких воришек, пьяниц, наркоманов и проституток.

В реальной жизни уголовный и политический криминал нередко соседствовали и тесно переплетались. В качестве примера можно привести следственное дело Р., 1915 г. р. С конца 1936 г. до ареста в августе 1939 г. этот молодой человек кочевал по крупным портовым городам СССР, «занимался бродяжничеством, спекуляцией заграничными товарами и контрабандой» (уголовные статьи). В 1938—1939 гг. он неоднократно задерживался органами НКВД и милиции за нарушение паспортного режима (административное нарушение), за антисоветские разговоры, каковыми могли считаться и жалобы на несладкую жизнь (политическая статья), а также за употребление наркотиков (уголовщина). В 1939 г. постановлением ОСО при НКВД, как «социально опасный элемент», Р. был приговорен к 5 годам ИТЛ.

Исследователи не могут прийти к однозначному мнению и о том, относить ли всех граждан, осужденных по печально известному закону 7 августа 1932 г. «о колосках», к категории уголовных или политических преступников (формально они осуждались за воровство, но в следственных делах мотивация выдвинутых обвинений часто содержала политическую подоплеку). По нашему мнению,в каждом конкретном случае этот вопрос должен решаться на основе изучения следственного дела.О том, насколько трудоемка, но важна такого рода работа, можно судить по трудам историка В.Н. Земскова, который одним из первых начал работать с рассекреченными документами. При изучении делопроизводственной статистики НКВД 1937—1938 гг. он отнес к числу «сомнительных уголовников» более половины от их общего числа (свыше 900 тыс. чел. из более чем 1,5 млн лиц, арестованных в этот период по уголовным статьям).

К аналогичным выводам — но уже в отношении другого периода — пришел и американский историк Д. Бурде, исследовавший феномен расцвета бандитизма в СССР после Великой Отечественной войны. Он показал, что, хотя официальные документы и различали понятия «бандитизм» и «политбандитизм», но до 1947 г. власти затруднялись четко разграничивать разные формы бандитизма, грабежей и разбоев. Более того, зачастую громкое и жестокое уголовное преступление, влияющее на социальную стабильность, объективно приобретало яркую политическую окраску. Использование материалов спецслужб, в том числе сводок, отчетов, документов оперативно-розыскной и агентурно-осведомительной деятельности, уникальных по своей информативности, детальности, систематичности, позволяет исследовать даже истории отдельных банд и группировок. О масштабах секретного сотрудничества советских граждан со спецслужбами (и об объемах соответствующей документации в их архивах) можно судить по такой впервые обнародованной цифре, взятой из секретного милицейского отчета: в 1953 г. в СССР действовали почти 164 тыс. (!) агентов-осведомителей только по линии угрозыска МВД. Среди них были как платные, так и бесплатные информаторы. Кроме того, существовала разветвленная агентура в рядах послевоенного националистического подполья86.

Однако в массе своей хранящиеся в фондах российских спецслужб оперативные и литерные дела, фильтрационные дела, личные дела агентурно-осведомительного аппарата, наблюдательные дела, материалы оперативных разработок и др. засекречены и, как правило, недоступны исследователям. Среди наиболее ценных массовых, относительно доступных, но пока малоизученных делопроизводственных источников по истории политической юстиции можно выделить следственные дела подозреваемых, а также тюремные и лагерные дела заключенных.

На сегодняшний день самой известной из литературы частью системы советской политической юстиции является НКВД. Первым по времени делопроизводственным комплексом, ставшим предметом тщательного изучения в послевоенный период, оказались материалы Смоленского областного управления НКВД, захваченные в 1941 г. немцами в составе Смоленского архива и вывезенные позднее в США. В результате иностранные исследователи значительно раньше советских и российских коллег получили представление о системе делопроизводства, составе и содержании документов НКВД, а затем на их основании приступили к изучению вопросов сталинской репрессивной политики 1930-х годов. В отношении открытости некоторых категорий документов иностранцы до сих пор находятся в более выгодном положении. Например, они работают с материалами оперативно-учетного делопроизводства Смоленского НКВД (учет и досье на лиц «подозрительных», «сомнительных», «потенциально опасных» и др.; на спецучете к началу войны находилось 10—15% жителей этого во многом типичного по составу населения региона). В России аналогичные категории источников продолжают оставаться закрытыми. Недоступны исследователям агентурные дела и донесения агентурно-осведомительной сети ОГПУ—НКВД, в том числе о настроениях людей, хотя частично именно на их основе составлены широко публикуемые ныне сводки этих органов.

Однако, вопреки расхожему мнению, советская политическая юстиция не сводилась к деятельности спецслужб, а охватывала значительную часть других юридических учреждений, особенно ведавших уголовным и административным наказанием, а также прокурорской деятельностью. Все это подтверждает перспективность введения в научный оборот и соответствующей источниковедческой проработки материалов делопроизводства всех спецслужб и правоохранительных структур.

← Предыдущая страница | Следующая страница →